Курсовая работа: Мотив огня в повести Н.В. Гоголя "Тарас Бульба"

Мотив огня в повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба»

Содержание

Введение

Огонь в мифологии народов мира

Отражение романтической стихиологии в сборнике Н.В.Гоголя «Миргород»

Образ огня в повести «Тарас Бульба»

Огонь как элемент стиля в повести «Тарас Бульба»

Заключение

Список литературы

Введение

Актуальность данного исследования обусловлена возросшим в последнее время интересом к раннему творчеству Гоголя. Исследователи неоднократно обращались к роли стихий в творчестве гоголя, но, как правило, подход не был комплексным. Отмечались лишь поверхностные особенности. Сборник «Миргород» явился хорошим материалом для анализа, так как четыре повести в нем олицетворяют собой четыре мировые стихии.

Ю.М. Лотман в своей работе «Художественное пространство в прозе Гоголя» уже обращал внимание на четыре стихии, заявленные в эпиграфе к «Повести о том как, поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и большое внимание уделил мотивам воды. Но анализ проводил только относительно категории пространства.

М. Вайскопф в книге «Сюжет Гоголя» подверг анализу стихию огня в повести «Тарас Бульба», но уделил повышенное внимание христианским мотивам вина, хлеба и слова.

С.А. Гончаров в статье «Сон – душа, любовь – семья, мужское – женское в раннем творчестве Гоголя» отметил склонность автора к европейскому мистицизму и как следствие обращение к стихийным первоэлементам на всех уровнях повествования. Особо выделил стихию воды и образ зеркала в гоголевском тексте.

А.В. Козлова в своей статье «Художественные функции мотива огня в повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба», учтя предыдущий опыт исследователей, наметила основные направления этой работы.

Задачи работы:

- изучить представления об огне в разных культурных традициях

- показать роль стихий в сборнике Н.В. Гоголя «Миргород» в целом

-раскрыть художественную мифологию огня в повести Н.В.Гоголя «Тарас Бульба»

-выявить стилевые проявления огня в повести Н.В.Гоголя «Тарас Бульба»

Объектом исследования явился сборник повестей Н.В Гоголя «Миргород».

Предметом исследования в работе выступает каждая повесть сборника в отдельности и в большей степени эпопея «Тарас Бульба».

Методы исследования: В работе использованы мифопоэтический, структурно-типологический подходы и интерпретации художественного текста.

Структура работы предполагает четыре главы. В первой отображены представления об огне в разных культурных традициях. При этом выделены именно те особенности, которые нам понадобятся для дальнейшего анализа. Во второй главе намечается основная проблема работы. Определяется место каждой стихи в повестях с обязательным указанием соответствующих особенностей произведений. В третей (основной) главе будет осуществлена попытка раскрытия художественной мифологии огня в повести «Тарас Бульба». Четвертая часть является дополнением, и в ней указаны некоторые стилевые проявления огня в повести. Она необходима, для того чтобы показать, как происходит проникновение огненных мотивов в повесть на всех уровнях повествования.

Огонь в мифологии народов мира

гоголь огонь образ бульба

В мифологии всех народов мира огонь выступает как первичный материал для космогенеза. В то же время во многих эсхатологических мифах огонь несёт гибель вселенной. В славянской мифологии мы встречаем представления о двух видах огня: земном и небесном. Древнейшими арийскими племенами огонь воспринимается как дружелюбная и одновременно враждебная сила.

В Библии огонь непосредственно связан с судом: “А нынешние небеса и земля… сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков” (2 Петр. 3:7). Кроме того, огонь сопровождает явление Божье: “И я видел: и вот бурный ветер шёл от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него” (Иез. 1:4). Огонь ассоциируется также и со светом, жизнью, духовной зрелостью: “Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч… Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих” (Откр. 3:15, 16).

Огонь — в народных представлениях одна из основных стихий мироздания (наряду с водой, землей, воздухом). Огонь противопоставлен воде и одновременно сближается с ней по признакам бесформенности и текучести; и Огонь, и вода являются посредниками, связывающими мир мертвых и мир живых, «тот» и «этот» свет. Символика Огня, как и воды, имела двойственный характер. На одном полюсе — образ яростного и мстительного пламени, грозящего смертью и уничтожением (см. Ад, Пожар). На другом — стихия очищающего пламени, воплощающая творческое, активное начало.

Огонь стихийный противопоставлен Огню домашнему, несущему свет и тепло. Приготовление пищи в печи являлось фундаментальной метафорой преобразования природных явлений в факты культуры. В фольклоре и обрядности Огонь сжигает, уничтожает и одновременно возрождает к новой жизни, очищает, возвращает молодость и здоровье.

Огонь воспринимался и как непосредственный адресат языческого культа, и как посредник между человеком и божеством. В Древней Руси Огонь называли Сварожичем, т.е. сыном Сварога. Обычным местом поклонения Огню — Сварожичу был овин, что свидетельствует о сельскохозяйственном характере его культа. Древнерусские язычники жгли костры на своих святилищах и поддерживали негасимый Огонь перед идолом Перуна. Они сжигали своих мертвецов, веря, что с пламенем погребального костра те переносятся в рай. По свидетельству арабского автора ал-Масуди (X в.), славяне «сожигают своих мертвых, а также скот, оружие, украшения; когда умирает муж, сжигается с ним жена его… жены их стремятся к самосожжению, чтобы войти за мужьями в рай».

Огонь представлялся славянам живым своенравным существом. Он ест, пьет и спит подобно человеку, а рассердившись, может и отомстить пожаром за непочтительное отношение. В Вологодской губ. об Огне говорили не иначе как ласкательно - «Огонек, огонек, батюшка огонек!» Гасили Огонь на ночь со словами: «Спи, батюшка огонек!» Плевать в огонь считалось грехом; согласно поверью, того, кто мочится в Огонь, тот иссушит заживо. Украинцы Подолья оставляли в печи на ночь горшок с водою и полено, чтобы Огню было что есть и пить. На Ровенщине полагали, что огни отличаются друг от друга и имеют разные имена, например, один из огней именуется Андреем.

Внутренний Огонь поддерживает тепло человеческого тела, однако его избыток приводит к болезни (ср. русское название лихорадки — огненная). В славянских заговорах и магических действиях любовное чувство уподоблялось Огню. Например, в русском заговоре говорилось: «В печи огонь горит, палит и пышет и тлит дрова; так бы тлело, горело сердце у рабы Божией (имярек) во весь день, по всяк час…» Женщины сушили в печи вырезанный из земли след мужчины или какую-нибудь принадлежащую ему вещь, чтобы он так же сох от любви.

В народной культуре метеориты осмыслялись как падающие на землю огненные змеи. Образ змея, имеющего огненную природу или пышущего Огнем, известен в сказках, былинах, духовных стихах и книжных произведениях. Архаичен и образ огненной реки, отделяющей мир мертвых от мира живых.

Сакральный характер приписывался Огню, загоревшемуся от удара молнии, а также рукотворному «живому» огню, который добывали старинным способом при помощи трения. Выражение «живой Огонь» известно в разных славянских языках и восходит, по-видимому, к праславянской эпохе. Такой Огонь русские называли также: новый, деревянный, реже — святой, самородный, трудовой, небесный. Чтобы остановить падеж скота, прогоняли стадо через костер, зажженный от «живого Огня». Иногда скот прогоняли между двумя кострами или разводили костры на разных концах деревни, чтобы оградить ее от болезни. Так же поступали и для прекращения эпидемии тифа или других болезней: вытирали «живой Огонь » и через разведенный небольшой костер переходили все здоровые, а затем переносили и больных.

Дуб, а равно и всякое другое дерево, в которое ударила молния, получали те же целебные, живительные свойства, какие приписываются весеннему дождю и громовой стрелке. Чтобы иметь лошадей добрых (в теле), советуют класть в конюшне кусок дерева, раз битого громом. Если при первом весеннем громе подпереть спиною дерево (или деревянную стену), то спина болеть не будет. Детей, страдающих сухоткою, кладут на некоторое время в раздвоенное дерево, потом трижды девять раз обходят с ними вокруг дерева и вешают на его ветвях детские сорочки. По возвращении домой купают их в воде, взятой из девяти рек или колодцев, и обсыпают золою из семи печей). От лихорадки и других болезней крестьяне купаются в реках, лесных родниках и колодцах, а после купания вытираются чистою тряпицею и вешают ее на соседнее дерево или ракитов куст; вместо тряпицы вешают также рубашку или лоскут от своей одежды и оставляют их до тех пор, пока совсем не истлеют. Смысл обряда следующий: смывая и стирая со своего тела недуг, больной как бы снимает его с себя и вместе с тряпицею и сброшенной рубашкою передает кусту или дереву, как земным представителям того небесного, райского древа, которое точит живую воду, исцеляющую все болезни. Как истлевает оставленный лоскут или сорочка, так должна сгинуть и самая болезнь. Позднее, при утрате ясного понимания старинных представлений, обряд этот получил характер жертвенного приношения лесным и водяным духам.

Со стихией Огня связаны небесные светила и явления (http://www.pagan.ru/s/solntse0.phpсолнце, молния), золото, красный и желтый цвета; устремленность. Стремление огня вверх, неподвластность земному притяжению сближают его с ветром и душой человека.

Огонь и горение как метафоры любовного акта провоцировали развитие любовно-брачной темы в обычаях, связанных с возжиганием Костра. В Полесье, например, удачный прыжок через Костер предвещал девушке, что она раньше своих подруг выйдет замуж; если во время прыжка с девушки спадал венок, а парень успевал подхватить его, то он получал право на брак с этой девушкой; в Банате парни переносили через костер своих девушек. У южных славян любовно-брачная тема получила особое развитие в обрядах, связанных с факелами, огненными стрелами и «шайбами» (небольшими деревянными дощечками, надетыми на длинный прут, который вращали в воздухе, чтобы «шайба» отлетела как можно дальше). В Словении парень, пуская деревянную шайбу, загадывал: куда она упадет, оттуда он возьмет невесту. Болгары, запуская стрелы, выкрикивали имена девушек, к которым собирались посвататься, тем самым оглашая свои брачные намерения.

В заговорах-присушках восточных и южных славян любовь насылается в Сердце как огонь, отчего Сердце должно гореть, таять или кипеть, например: «Как горит щепка в огне, так бы горело сердце (имярек) по мне (имярек)»; «Коль жарко в сем горне золотом уголье дубовое, толь бы жарко таяло сердце у... рабы (имярек) по мне, рабы (имярек)» (Олонецкая губ., XVII в.); «... так бы обо мне — муже — у красной девицы серцо кипело кровью горечей...» (Пермская губ., нач. XX в.). В заговорах на охлаждение влюбленных, наоборот, ледяной царь студит Сердце. В вятской присушке девушка насылает на мужчину тоску, а потом запирает его Сердце 12-ю ключами и замками: «Заперла его сердце, а ключи взяла к себе» .

По некоторым сказаниям, Боги сотворили Мужчину и Женщину из двух палочек, между которыми разгорелся Огонь - самое первое пламя любви.

Золото соотносится с символикой света, солнца, месяца: ср. болгарское представление о дожде, идущем при солнце, как о золотой колеснице, впряженной в золотых коней, а также польское поверье о том, что Бог сидит на небе на золотом троне, от которого расходятся солнечные лучи. В космогонических верованиях славян солнце обычно описывается как золотое колесо или золотое кольцо. Согласно представлениям болгар, солнце — это висящий в небе золотой колокол. В болгарских песнях, посвященных мифологическому сюжету о женитьбе Солнца, Солнце, решившись жениться на земной девушке, спускает за ней золотые качели, чтобы поднять ее на небо.

Золото и «золотой» как атрибут и признак в традиционной культуре имеют непосредственное отношение к Богу, Богородице, ангелам и святым. В заговорах св. Юрий запирает скот «золотыми замками и ключами», Богородица накрывает людей золотой ризою, пеленой, скатертью, имеет золотые ключи и крест; на горе стоит золотой монастырь, где в золотом кресле или на золотом престоле сидит Михаил-архангел или Богородица, св. Юрий накладывает на коня золотое седло, а св. Никола трубит в золотую трубу.

Подобно другим металлам, Золото наделяется свойствами оберега или лечебного средства, ассоциируется со здоровьем, крепостью и чистотой: ср. обычаи умываться с Золота от сглаза, при первом ударе грома; лечить золотом самые разные болезни; сербский обычай невесты обвязываться золотой нитью при входе в дом мужа, «чтобы ей никакое зло не могло повредить, как ржавчина не портит золота». У сербов существовал обычай вдевать в правое ухо новорожденному золотую серьгу, если он рождался в семье, где до этого умирали дети, или давать появившейся на свет девочке одно из имен-апотропеев типа Злата или Сребра, чтобы ребенок был крепким. Так же и в заклинаниях, призванных обеспечить живучесть младенца, его описывали как ребенка «из чистого золота и серебра».

Змей, приносящий деньги и Золото и рассыпающийся золотыми искрами, — один из популярнейших персонажей славянской мифологии. Золото является основным атрибутом и эпитетом, а иногда и метафорой Змея и змеи вообще.

Золото — признак и атрибут «того света», которым характеризуются все относящиеся к нему животные, растения, предметы: ср. в заговорах золотую корону и золотые рога у месяца; дорогу, «высыпанную золотом», «дуб золотокорий» с золотыми кореньями, на котором лежит золотое гнездо, а в нем сидит ворон или орел с золотыми крыльями, клювом или глазами. В тридесятом царстве русских сказок, обнаруживающем все признаки мира мертвых, все окрашено в золотой цвет.

Отражение романтической стихиологии в сборнике Н.В.Гоголя «Миргород»

Романтическая литература 19 века впитала в себя представление о мире, как о соединении четырех стихий и отразила борьбу человека со стихией (большое распространение получил мотив борьбы человека с бушующим морем) или же единения стихий с чувствами лирического героя. Персонаж как бы черпал энергию жизни, приобщаясь к движению природных явлений, любуясь и восхищаясь их величием.

Немецкий метафизический романтизм в сочинениях Беме, Сен-Мартена и Пордеджа создает теософскую систему, в которой складывается особая философия стихий. Развернутые парадигмы основных стихий и сфер – неба, воздуха, земли, воды включают зеркальную символику с метафизическими признаками отражения, прозрачности, сияния и блеска, знаменующих сакральные аспекты мироздания и прежде всего – его софийности. Эти парадигмы или их составляющие становятся в романтизме основой его мифопоэтики. [1]

Вся ранняя проза гоголя отвечает эстетике романтизма и строится на оппозиции земли - неба, которая объединяет мотивику воды, отражения, зеркала, прозрачности, стекла, света, серебра, блеска и сияния, тишины, пения, танца, сада. Мотив же сна, души, мечтаний связан с водой. Мифологема воды крайне важна для романтизма и наделяется широким спектром значений. Вода соотнесена с метафизическим значением земли, отражения, зеркала и стекла.

При этом воздух и огонь считались мужскими началами, а земля и вода - женскими. Также была выделена пятая стихия – эфир. Каждая из четырех понимались в аналогии со сторонами света, а пятую стали считать серединой. А.Ф. Лосев дает такое описание стихий, опираясь на античные представления о первоэлементах. «Огонь весел, неугомонен, неистощим. Он - всесилен, все- истребляющий и всепроникающий. Все в нем исчезает и ему покорно. В ласкающих объятиях и лобзаниях его - самопожирающий инстинкт бытия, желающего поглотить все и, поглотивши, уничтожить себя, поглотившего... Огонь противоположен свету, умному свету, исходящему от звездного неба... Не то земля. Она - тверда, покойна, равнодушна. Она - факт, устой, тяжесть и - осязание. Она - основание, ствол, башня и крепость. Она -ниже, шире, глубже, чернее, тяжелее, крепче, сильнее, непроницаемей. Огонь не знает себе места; он всегда в разгоне, в делах, в проделках, в подвигах, среди завоеваний; он - необходимо мужествен. Земля знает и место, свое и не сдвинется с него; она всегда у себя дома, всегда ждет и – всегда материал, всегда осаждаема, завоевывается, берется; всегда зачинает, рождает и производит; она - необходимо женственна... Вода есть прозрачность и оформленность одновременно... Прозрачное, свежее, дающее все цвета, чистое, ясное, безвкусное и бесцветное для тяжелых земляных фактов, она - символ беспечности, невинности, безрадостности и безгорестности умного самопроявления подвижного в себе покоя вечности... Воздух - везде и нигде; все им живет, но никто его не видит. Он - таинственное начало многоликих изменений и превращений, то разливающееся безбрежными морями по земле, то уходящее в небо быстрыми ветрами и тучами. Он всегда легок, быстр и могуч. Он - носитель света и мрака, вечная утонченность, аромат и любовность. На его трепещущих крыльях движется мир. Он - в нас и наше дыхание. Он - жизнь и теплота, вечная радость танца, утонченное лобзание вечности, острота носящихся сил, неожиданный вихрь разрушения».[2]

В середине XVII в. Метафора «семенного огня», которая была присуща еще римским стоикам, вновь обрела популярность и к ней обращались для объяснения различий в темпераменте мужчин и женщин: мужские «сила, отвага и действие идут от огня и воздуха, которые являются активными стихиями», темперамент женщин гораздо менее силен вследствие того, что их стихии - вода и земля - влажны, пассивны.

Как отмечает А.В. Козлова, романтическая поэтика у Гоголя в «Миргороде» приобретает характер сакрального упорядочения на первый взгляд несовместимых элементов, творения космоса в рамках хаотического пространства, при этом писательский талант, который трансформируется в божественное вмешательство. А четверка стихий как основа для формирования космоса являют собой начала, дарующие гармонию и в тоже время обеспечивающие четкую и своеобразную внутреннюю структуру.

Таким образом, художественная задача Гоголя в «Миргороде» состоит в том, чтобы создать нерасторжимое единство из четырех повестей, символизирующих четыре стихии: «Старосветские помещики» - воздух, «Тарас Бульба» - огонь, «Вий» - землю, «О том, как поссорились…» - воду.

Далее логичным будет заключить, что Миргород приобретает свойства центра художественного пространства, мировой серединой четырех сторон света, неким эфирным сосредоточением художественного мифа.

Каждой из четырех стихий управляют своего рода духи. Образы этих духов проникают в литературу. Это больше всего касается немецкой поэзии романтической эпохи. В немецкой прозе возникает особый тип повести о стихийных духах. Например, «Стихийный дух Гофмана», «Ундина» Фуке. Эта традиция переходит в русскую романтическую поэзию и прозу, отчасти сливаясь с поэтическим освоением собственного фольклора и мифологии.

Одоевский в «Русских ночах» проводит парадигматическую связь между четырьмя стихиями и четырьмя химическими алиментами, четырьмя видами человеческого темперамента, четырьмя сторонами света и четырьмя временами года.

Вода – водород – запод – флегматик

Воздух – кислород – восток – сангвиник

Огонь – азот – юг – холерик

Земля – углерод – север - меланхолик[3]

«Старосветские помещики» являют собой воздушную стихию цикла. Стоит вспомнить эпитеты, которыми в начале главы был охарактеризован Воздух. Аромат и любовность. Он - в нас и наше дыхание. Он - жизнь и теплота неожиданный вихрь разрушения. В основе повести лежит любовь двух пожилых людей, цикличность и размеренность существования, подчеркнутая обособленность их жилища, где все как бы дышит своим особым укладом и любовью. Как часто автор подчеркивает то, какой легкостью и добротою дышали их лица. Пульхерия Ивановна, умирая, «пошевелила губами и дыхание ее улетело». Процесс же разрушения имения воспринимается как своеобразное выветривание временем: «Пульхерия Ивановна не могла не заметить страшного опустошения в лесу и потери тех дубов, которые она еще в детстве называла столетними». Приказчик и войт продавали все толстые дубы на сруб для мельниц соседним казакам. Здесь и возникает образ мельницы, заявленный еще в эпиграфе, как символ неминуемого движения времени, приводящего к увяданию всего вокруг. В «Старосветских помещиках» все растворяется в воздухе и перемалывается в муку, упоминание о которой возникает уже в конце повести. Мука, вобравшая в себя все отжившее, то, что когда-то являлось воплощением, казалось бы, вечной идиллии. Многие исследователи отмечают близость сада в этой повести к райскому саду с его небывалым изобилием. «Под яблонею вечно был разложен огонь …Про деревом кучер вечно перегонял в медовом лембике водку». Рай в мифологическом представлении многих народов находится на небе, что как бы поднимает сад Пульхерии Ивановны в воздух, еще больше ограждая его от постороннего вмешательства. Таким образом, мы видим, как Гоголь выходит на все те же мотивы гоня, хлеба, смерти, вечной жизни, но через свою присущую повести стихию.

Военная эпопея «Тарас Бульба» в сою очередь продолжает романтическую традицию изображения огня во всех его ипостасях. Нанизывая на себя целый комплекс мотивов, огнь становится доминантой характера героев, движущей силой повествования, вырастает до небес и властно проникает во все элементы повествования, становясь без сомнения самой сильной, разноплановой и вместе с этим четко обозначенной стихией по сравнению с остальными в повестях цикла.

В «Вие» стихия земли тесно сплетена с мотивом знания, и как следствие с мотивом вина, продолжая раблезианскую традицию познания истины через потребление вина, о которой речь пойдет в следующей главе. Тема знания так же очевидно соотносится со смертью, с подземным царством, олицетворяемым Вием. Одна из обсуждаемых тем на кухне «что находится внутри земли». В «Вие» мотивы слова, богопознания, женской красоты, еды поглощаются сферой инфернального.[4]И все они предельно обостряются и сгущаются в повести «Тарас Бульба».

«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» представляет нам водную стихию, с присущими романтизму искажениями смысловых построений и зеркальностью изображаемого в тексте. Само название «Миргород» говорит об универсальности места действие, его ограниченности и в то же время всепроникновенности. Город как модель мира, который ,обуянный эгоизмом, перестал быть пространством – он распался на отдельные частицы и стал хаосом. М.Ю. Лотман отмечает это распадение в «Повести о том как, поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» на примере перевернутого пейзажа.[5] «Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершенно темна, потому что ставни были закрыты, и солнечный луч, проходя в дыру, сделанную в ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в противостоящую стену, рисовал на ней пестрый ландшафт из очеретяных крыш, дерев и развешенного на дворе платья, все только в обращенном виде». [6]Уменьшенный, помещенный в темную комнату и лишенный верхней половины «обращенный» ландшафт на стене комнаты Ивана Никифоровича - как бы пародия на любимый Гоголем бескрайний вид земного простора, отраженного в просторе водном. Пародия на безграничные пространства «Тараса Бульбы» и «Вия». Вода как бы растворяет Миргород, и в то же время он словно бы отражен, иллюзорен. «Иван Никифорович чрезвычайно любит купаться и, когда сядет по горло в воду, велит так же поставить в воду стол и самовар, и очень любит пить чай в такой прохладе»(С.167). Абсурдное описание чаепития в воде как бы начинает стирать грани реальности, разлагает ее на части. Горячий воздух в Миргороде переливается струями, лужи и нечистоты нередко встречаются на улицах Миргорода, а апофеозом мотива водного двоемирия выступает грандиозная лужа в самом центре города «единственная, какую вам удавалось когда видеть! Она занимает почти всю площадь. Прекрасная лужа! Домы и домики, которые издали можно принять за копны сена, обступившие вокруг, дивятся красоте ее.

Но, я тех мыслей, что нет лучше дома, как поветовый суд…в нем, милостивые государи, восемь окошек в ряд! восемь окошек в ряд, прямо на площадь и то водное пространство, о котором я уже говорил и которое городничий называет озером!»(С.180). Гоголь не зря превращает лужу и теснящиеся вокруг нее дома в озеро и стога сена, расширяя место действия самого цикла, создавая образ своеобразного окна в пространство повестей «Вий» и «Тарас Бульба», где оно невероятно широко, и степь не имеет границ. Вещи и факты у Гоголя начинают терять очертания, потому и логика изложения зачастую теряется. Так, например, Ю. Манн заметил в сравнении Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича очевидное смещение логики сравнения, когда речь идет о характерах героев. «Иван Никифорович несколько боязливого характера. У Ивана Никифоровича , напротив того , шаровары в таких широких складках, что если бы раздуть их, то в них можно было бы поместить весь двор с амбарами и строением»(С.167). Почему Гоголь, давая почти зеркальное противопоставление двух героев, сбивается и дает вдруг неуместное описание шаровар одно из персонажей? Ю. Манн однозначно не комментирует подобное решение автора. Сравним это описание с подобными, встречающимися на первых страницах «Тараса Бульбы». «Шаровары шириною с Черное море, с тысячью складок и со сборами…Имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки» (С.72) .Отсюда мы можем заключить, что произошло искажение своеобразного зеркала сравнений, и сквозь художественную ткань одного произведения проглянуло совершенно другое. В этом контексте оказываются неслучайны упоминания моря, шаровар раздутых подобно парусу и любви к купанию. Сходным случаем является в ряду многих является, сказанное также совершенно не к месту, упоминание о ведьмах, которые «впрочем, принадлежат более к женскому полу, чем к мужскому»(«Вий»). Итак, как нами уже было замечено, реальный город Миргород у Гоголя становится неким эфирным сосредоточением художественного мифа, хаотичным и обрывочным скоплением мотивов цикла, которые подобно воде перетекают один в другой, отражаясь друг в друге. В этой зеркальной игре Гоголь обнаруживает характерные черты европейский мистицизма, умело завуалированные и скрытые.

Гоголь в своих письмах делится с Жуковским своими разочарованиями о, связанными с поездкой в Иерусалим. Голгофа, гроб господень и место на котором Пилат представил Христа народу, объединены под крышей одного храма. Слишком мало для Гоголя оказалось расстояние между сакральными точками. Миргород стоит между реальными городами Иерусалимом и Миргородом, но измерение, в котором он находится совершенно другое. Гоголь добавляет еще одну координату, чтобы выйти за пределы реального, создать расстояние, которое мог бы пройти паломник, очистившись и преобразившись.[7]

Двойной эпиграф цикла вновь дает возможность фиксировать присутствие в тексте четырех стихий: «Миргород нарочито невеликий по реке Хороле город. Имеет одну канатную фабрику (земля), 1 кирпичный завод (огонь), 4 водяных вода ( вода) и 45 ветряных мельниц (воздух). Второй эпиграф из «Записок одного путешественника» звучит так: «Хотя в Миргороде пекутся бублики из черного теста, но довольно вкусны». Второй эпиграф, во-первых, приковывает внимание к географическому местоположению города, к его пространственному местоположению, во-вторых, подключает целый комплекс мотивов, связанных со странничеством и хлебом. В данном случае уместно заметить, что М. Васкопф, пытаясь толковать значение гоголевского Миргорода, обращается к сочинениям Г.Сковороды («Разговор пяти путников о душевном мире»). Там хромой и слепой путники идут из нашего мира к Небесному Городу мира, Иерусалиму. «Блаженны, как день ото дня выше поднимаются на гору пресветлейшего сего Мира – города».[8] Здесь мир уже понимается как состояние мира, а не пространственная характеристика. Герои Гоголя зачастую странники: будь то Хома Брут с товарищами или Бульба с сыновьями. Отсюда и мотив странничества героев, обреченных на путь в странном и жестоком мире гоголевских повестей. Хлеб у Гоголя становится сродни слову, а движение персонажей – это стремление к саморазрушению, перемещению из хаоса земного Миргорода к стихийной гармонии Миргорода небесного.

Образ огня в повести «Тарас Бульба»

Гераклит говорил: “Из смерти земли рождается воздух, из смерти воздуха – огонь”. Именно поэтому воздух убегает от огня, а огонь, для того, чтобы жить, догоняет воздух. «Тарас Бульба» и «Старосветские помещики» представляют собой определенное единство в цикле. С точки зрения категории пространства они резко противопоставлены. В «Тарарасе бульбе» по выражению М.Ю. Лотмана пространство носит принципиально безграничный характер. Запорожская сечь - фокус пространственной конструкции повести - не имеет закрепленного места, там также нет постоянных жилищ, заборов. В «Стараосветских помещиках» исследователь наоборот отмеч