Статья: Восприятие социальной стратификации в Эстонии

Хелемяэ Елена, веэрманн Рейн - кандидаты философских наук, сотрудники Института международных и социальных исследований Таллиннского университета

Авторы анализируют социальное расслоение в Эстонии в зеркале общественного мнения двух этнических групп - эстонцев и русских. В качестве оснований поиска выступают изменение социально-политического статуса этнических групп, проблематичное социально-экономическое положение русских по сравнению с эстонцами. Кроме того, для русских - представителей более коллективистской культуры, характерной считается более эгалитарная ментальность. Выяснилось, что сложившаяся в результате трансформации модель социального расслоения не является легитимной с точки зрения и эстонцев, и русских. Своеобразие этой логики зависит скорее от опыта трансформации, чем от различий в базовых культурных ценностях.

Одним из важнейших оснований вариативности суждений об обществе принято считать социальное положение индивида. Обоснований дифференцирующей роли социального положения приводится множество, всех их объединяет эмпирически подтвержденная закономерность: "индивид воспринимает распределение социальных благ - дохода, статуса, социальной "значимости" или престижа - в соответствии с тем, какое количество этих благ он имеет в своем распоряжении" [1]. При обосновании влияния социального положения на восприятие общественного устройства исходят из важности (а) личного опыта, (б) опыта ближайшего окружения, а также (в) того, как этот (личный и ближайшего окружения) опыт соотносят с господствующими в обществе представлениями об иерархии социальных групп. Так, в соответствии с тезисом о "проигравших" ("underdog") индивиды, (объективно) принадлежащие или (субъективно) относящие себя к низшим социальным слоям, экстраполируют свой опыт на общество и воспринимают его как более неравное по сравнению с теми, у кого возможностей больше и условия жизни благоприятнее [2].

Согласно логике приверженцев теории референтной группы, значимость личного опыта как бы усиливается вследствие его схожести с опытом ближайшего окружения. В результате респонденты склонны переоценивать количество "подобных их окружению" людей: чем больше (в действительности или по собственной оценке) в распоряжении индивида ресурсов, тем более широко представленными считает он в обществе ("свои") слои, соответственно и тем более эгалитарным видится ему общество. Исследования показали также важность влияния разделяемых в обществе представлений о том, как именно определенные группы упорядочены в некую социально-экономическую иерархию данного общества [3]. При этом разделяемые в обществе представления выполняют роль "прокрустовых" рамок, необходимых для согласования всех этих оценок опыта и мнений в связную картину. В соответствии с другими подходами в современном обществе различия во мнениях более не связаны с социально-экономическим положением индивида, с его классовой принадлежностью. Так, в западных обществах широко обсуждалась тема уменьшения роли классов в стратификации общества [4]. Соответственно ставилось под сомнение и наличие классового сознания и даже различий в ценностных ориентациях и установках у представителей различных социально-экономических групп. Эти подходы в известной мере перекликались с установкой советской идеологии на "отмирание классов". Однако эмпирические исследования как на Западе, так и на Востоке Европы показали, что слухи о смерти классов, в том числе и в части стирания различий в мировоззрении, оказались преждевременными. В то же время выяснилось, что большего, чем прежде, внимания заслуживают особенности мировосприятия таких "внеклассовых" сообществ как различающиеся по полу, национальности, возрасту группы. В целом результаты исследований свидетельствуют о том, что дифференциация представлений об обществе зависит как от реальной ситуации, так и от того, как она интерпретируется в общественной дискуссии [5]. Чем явственней в общественной практике проявляются социально-экономические, а также этнические различия и/или чем последовательнее признается дифференциация интересов соответствующих социально-экономических и этнических групп, тем больше вероятность обнаружения определенных различий и в восприятии общества этими группами. Поскольку в данной статье исследуется вопрос об особенностях восприятия общества этническими группами, столкнувшимися в недавнем прошлом с резкими изменениями как социально-экономической, так и этнической иерархий, то ситуация в Эстонии представляет собой своего рода "экспериментальный тест" изложенных выше теорий. Рассмотрим, насколько актуальны применительно к Эстонии изложенные предпосылки.

Социально-экономическое положение русских Условием экономического развития Эстонии в годы советской власти были привозимое сырье и ввозимая рабочая сила. В связи с этим большинство русских людей, стр. 39 населяющих сейчас республику, прибыло сюда либо непосредственно перед войной, либо после ее окончания. Если по данным переписи населения 1934 г. русские составляли 8, 2% населения страны, то в 1959 г. уже 20, 1%, а в 1989 г. - 30, 3% [6]. Экономика и соответственно рабочая сила делились на так называемую общесоюзную и местного (республиканского) подчинения. Институционально-бюрократическое разделение закрепилось и этнически: эстонцы работали на предприятиях местного подчинения, а русские (русскоязычные) - на так называемых общесоюзных предприятиях, многие из которых относились к военно-промышленному комплексу. Последние были приоритетными, что практически автоматически повышало статус их работников в социально-экономической иерархии. С восстановлением независимости в 1991 г. и переводом экономики на рыночные отношения ситуация на рынке труда резко изменилась. Как показали исследования, соотношение рисков и возможностей оказалось для русских более проблематичным, чем для эстонцев: уровень безработицы и риск нисходящей мобильности среди русских выше, зарплата же и возможности восходящей мобильности ниже [7]. Объясняется это как выбором экономической модели (переориентация на Запад и отказ от приоритетного развития промышленности), так и введением институциональных правил, уменьшивших конкурентоспособность русскоязычных работников (высокие институционализированные требования к владению государственным языком, распространение их на широкий круг профессий, трудности получения эстонского гражданства и т.д.). Реализация этих правил, усугубленная как географической, так и социально-экономической и образовательной этнической сегрегацией, имела свои последствия. Восстановление независимости Эстонии означало для русскоязычных людей и существенный сдвиг в их социально-политическом статусе: группа, язык которой само собой разумеющимся образом считался языком "вненациональной" общности - советского народа, оказалась меньшинством в небольшом национальном государстве. Такой опыт жизни в восстановленной Эстонской республике предположительно отражается в более критическом, чем у эстонцев, восприятии общества. Что касается представлений о культуре, то логично предположить, что идеал русских как носителей коллективистской культуры будет эгалитарнее идеала эстонцев как представителей индивидуалистской культуры. С другой стороны, есть теории, согласно которым люди формируют представление о том, как "должно быть" в соответствии с тем, "как есть" [8]. Если ее последователи правы, то среди и русских, и эстонцев должно (в равной степени) преобладать некритичное восприятие действительности. Анализ же эстоно- и русскоязычной прессы за 1995 - 2005 гг. показал, что публикации, посвященные социальной справедливости и экономическому неравенству, отличались (вне зависимости от языка) критической направленностью [9]. При этом в русскоязычной прессе дополнительной темой является проблематика (не)справедливости по отношению к национальным меньшинствам: тема справедливости социально-экономического расслоения общества прямо соотносится с проблематикой этнического расслоения. Можно предположить, что не только личный опыт, но и русскоязычный дискурс как предлагающий определенную схему интерпретации личного опыта, способствуют формированию у русских более критичных по сравнению с эстонцами представлений об обществе. Судя по данным исследований образовательной когорты в 1998 г. и всего населения в 2001 г., модель общества в независимой Эстонии воспринималась как противоречащая ожиданиям и эстонцев, и русских. При этом в случае всего населения представления эстонцев и неэстонцев как об идеальном, так и о существующем обществе практически совпадали. В случае "когорты" идеалы эстонцев и неэстонцев также не отличались, однако существующее общество представлялось неэстонцам элитарнее, чем эстонцам [10]. На результаты анализа данных 2005 г. может повлиять (в сторону снижения критичности) значительное улучшение общей ситуации на рынке труда по сравнению с 2001 г. стр. 40 Влияние этнической сегментации эстонского общества на представления о нем скорее всего аналогично эффекту референтной группы. В случае эстонцев мы предполагаем типичный эффект: преувеличение значимости "своего" социального слоя в модели общества (чем выше себя располагают в иерархии, тем более эгалитарным представляется общество). В случае русских эффект может быть иным: социально-экономическая самооценка (оценка собственной успешности) может соотноситься с оценкой успешности своей этнической группы. Поскольку неэстонцы/русские, судя по результатам исследования, осознают, что виды на успех у них скромнее, чем у эстонцев, они могут преувеличивать значимость не столько своего, сколько расположенных немного выше слоев ("такие, как я, эстонцы, расположены в иерархии выше, чем такие, как я, русские"). В таком случае хотя и у русских, и у эстонцев будет с более высоким статусом сочетаться представление о большей эгалитарности общества, однако при равной самооценке социального статуса русские могут считать общество даже более эгалитарным, чем эстонцы. Изложенные гипотезы проверялись нами данными исследования "Социальная справедливость в Эстонии: новые поколения - новые представления". Выборка была репрезентативной в отношении трудоспособного (15 - 74 лет) населения. Результаты получены в ходе очных интервью на эстонском либо русском языке. В выборке представлены и другие этнические группы, но в данной статье осуществляется сравнительный анализ представлений только эстонцев и русских. Для изучения восприятия социальной стратификации используется визуальный подход: явление, восприятие которого изучается, изображено в виде рисунков, и респондента просят указать, какой из них больше совпадает с его представлением о данном явлении. Этот метод, распространенный в психологии [11], нашел применение также в социологии, в частности, при изучении социальных классов [12]. Названный подход используется при ответе на вопрос "Каким люди представляют себе социально стратифицированное общество?". В разработанной Эвансом и его коллегами методике наиболее важной отличительной чертой моделей общества является представленность в них среднего класса. Определены следующие типы моделей. Тип А. Самый элитарный тип общества, в котором властвует малочисленная элита, на средних позициях немногие, а основная масса людей находится на нижних позициях социальной иерархии общества. Неравенство в таком обществе особенно велико. Тип В. Несколько менее элитарное общество: хотя элита и малочисленна, уже значительно больше людей находится на средних, большинство - же на нижних ступенях. Тип С характеризует общество, в котором основная масса людей находится на средних позициях или чуть ниже. Отличается от типа В тем, что на самых низких ступенях находится значительно меньше, а на средних соответственно больше людей. Тип D представляет собой эгалитарное общество - малочисленны как элита, так и основание общественной